Август 1993 года выдался на редкость жарким. Последний месяц лета, будто торопясь отдать всё накопленное тепло перед надвигающейся серой осенью, щедро делился им с людьми, чтобы хватило на долгую, суровую зиму. Витим обмелел, потерял привычную мощь, но всё так же плавно нёс свои воды, а в вечернем золоте заката отражались последние солнечные блики на тихой глади воды. Наступал период настоящей рыбалки на тайменя, который я хорошо знал по всем признакам характера реки и погодным условиям.
Витим прогрелся так, что в воде почти не осталось определённой концентрации кислорода. Крупной рыбе, как и человеку в жару, дышать нелегко, особенно если тело грузное. Потому люди держатся в тени, а таймень уходит из тёплых вод к устьям горных речек. С гольцов сползают наледи, тают, и по руслам бегут ледяные струи, насыщенные кислородом, где рыбе легче.
Я предложил моему знакомому Николаю – отличному спиннингисту и заядлому любителю рыбной ловли — поехать за тайменем. Он с удовольствием согласился, имея неограниченное свободное время, находясь в очередном отпуске.
Не теряя времени, мы наскоро уложили самое нужное, взяли двух лаек — Янку и Угля, и отплыли по широкому и неторопливому Витиму, держа курс к устью речки Барчиха. До неё пятьдесят пять километров от посёлка Мама, ниже по течению, где она впадает в большую воду. Место для лагеря Николай выбрал на левом берегу, в устье Барчихи. Сказал, что с мужиками на рыбалке всегда тут останавливались — место, мол, проверенное. Мне же стоянка совсем не приглянулась. Со всех сторон нависали высокие мрачные ели, будто стеной обступили берег. Комаров тут было столько, что воздух звенел от их роя и жалили они, не переставая, а солнце пробивалось сквозь густую хвою лишь после обеда, и до тех пор на берегу держалась тень.
И всё же у стоянки были два достоинства, ради которых стоило потерпеть комаров и мрачные ели. До обеда берег укрывала прохладная тень и ровная, зелёная полянка с бархатистой, низкой и мягкой травой. Совсем не то, что каменистый берег, где ни присесть, ни лечь спокойно. Погода по-прежнему стояла жаркая. Лишь к вечеру появлялись признаки увядающего лета, принося с верховий речную прохладу с насыщенным ароматом лесных трав и спелой черники. Ночи с каждым днём становились темнее, а в вышине ярко мерцали крупные звёзды, то и дело на небе вспыхивали падающие огни — августовский звёздный дождь рассыпался над Витимом.
На третий день рыбалка задалась. Мы вытащили пару крупных тайменей — рыбины тяжёлые, сильные, так и ходили на крючке, будто сами хотели показать свою мощь. Надежды на хороший улов не подвели. В этот раз река щедро поделилась своим богатством. Таймень сам себя выдаёт — не прячется, а будто нарочно показывает силу речного разбойника. Перед закатом он начинает «играть». Омывается холодной водой, ходит кругами и вдруг громко плеснёт так, что по глади реки идут круги. А то и вовсе показывает над поверхностью воды свой широкий, с лопату, красный хвост. Ближе к сумеркам, «наигравшись», он переходит к жору, хватает блесну стремительно, с азартной жадностью.
Днём мы с Николаем ходили к ближним полянам за черникой. Совком собирали крупную ягоду, покрытую тонким туманным налётом. Привычная таёжная жизнь с рыбацкими хлопотами, ранними подъёмами, удачами и неудачами не тяготила нас, а наоборот, была размеренной и спокойной. В такие минуты жизненная суета забывается начисто, позволяя в часы отдыха услышать себя. С радостью на душе насладиться лесной тишиной, когда вдруг до слуха доносится еле слышный шелест падающего листа, напоминая, что скоро начнётся листопад. И не думалось тогда, что совсем скоро над нами нависнет опасность.
На следующий день вечер выдался тихим. Поздним вечером, управившись со всеми рыбацкими делами, мы понемногу готовились к отдыху, хотелось встать утром выспавшимися и бодрыми. Николай с кобелём пошёл по тропе к ручью. Он собирался опустить посоленный дневной улов в ледяную воду, а заодно наломать пихтача на банный веник. Я сидел у тлеющего костра и готовил ужин. С реки тянул слабый ветерок с вечерней свежестью, напоминая своей прохладой о приближении скорой осени.
Вскоре где — то вдалеке послышался слабый хруст мелкого сушняка. Не обращая внимания, я подумал, что идёт Николай, удивляясь его быстрому возвращению. Не оборачиваясь, продолжал возиться с ужином.
Моя Янка лежала за черёмуховым кустом, на самом носу «Крыма» и вдруг резко сорвалась, промелькнула мимо меня, как молния. И тут же раздался её громкий, злобный лай. Обернувшись, я увидел матёрого медведя, стоявшего в нескольких шагах, во весь свой огромный рост. Он так осторожно скрадывал меня, что я не заметил его присутствия. Зверь вскинулся на дыбы от внезапно появившейся перед ним лайки. Янка металась между нами, бросаясь вперёд и тут же отскакивая.
В одно мгновение я бросился к лодке, с мыслью, успею ли достать ружьё. Тем временем на голос Янки прибежал Уголь, и вдвоём они принялись отгонять медведя. Он был настроен агрессивно, всего лишь отбежал на сотню метров и остановился. Это было ясно по тому, как собаки не утихали, лаяли на одном месте, не давая ему ни подойти ближе, ни спокойно уйти.
К этому времени подошёл Николай. Я коротко сказал ему, что пришёл медведь, и, зарядив ружьё пулями, не теряя оставшихся минут светового дня, пошёл по тропе к месту, где раздавался лай. В последних отблесках угасающей зари, отражённых от речной глади, я разглядел зверя. Медведь сидел спиной, прислонившись к толстому стволу кедра, и передними лапами отбивался от наседавших собак. Подойти на верный выстрел медведь не дал: почуяв меня, стронулся прыжками с места. Я вдогонку выстрелил, но не попал. Зверь быстро скрылся в сумеречном лесу с преследовавшими его лайками.
Темнеющий лес быстро накрывала августовская ночь, и я вернулся к лагерю, где Николай развёл большой костёр. Вскоре прибежали возбуждённые лайки, напившись воды в реке, легли возле нас, настороженно повернув головы в сторону леса. Поужинали на скорую руку, накормили собак. Вокруг стояла тишина, не слышно было ни треска сучьев, ни шорохов, и мы решили, что медведь ушёл. Спальники разложили в лодках и, накрывшись тентом, легли отдыхать.
Спать пришлось недолго, мы проснулись от громкого лая собак. Медведь в непроглядной темноте вернулся и, благодаря чуткой бдительности лаек, не смог приблизиться к лагерю. Янка с Углём своей злой настойчивостью заставили его вновь отойти в лес, но ненадолго. Зверь через некоторое время возвращался, наседая на собак, настырно вынуждая их запрыгивать на нос лодки. Лишь после выстрела в темноту отходил в лес, преследуемый собаками. Через некоторое время всё повторялось сначала, и лишь с рассветом стало тихо — медведь ушёл в тайгу.
После обеда мы решили сменить лагерь, хотелось порыбачить ещё день-два. Переправились на другой берег Барчихи, встали ниже её устья в небольшой круглой, но глубокой курье. Место было не такое, как в бывшем лагере: без лужайки, на каменистом берегу. Здесь, на обдуваемом ветерком мысу, с меньшим количеством комаров, открывался широкий витимский простор.
Вечером ещё удалось вытащить на спиннинг пару тайменей, они были поменьше первых двух, но всё равно знатные, тяжёлые. Ночь прошла тихо, ни разу не заставив подняться на тревожный звук. Она дала нам возможность отоспаться за ту бессонную, напряжённую ночь.
Погода по-прежнему стояла прекрасная, с бездонной синевой и без единого облачка на чистом небе. Мы решили закончить рыбалку, а к вечеру следующего дня вернуться домой.
Ранним утром ещё раз сходили помушкарить хариуса в устье речки и покидать спиннинг. Ближе к полудню сверху по Витиму пришла лодка и встала чуть ниже нас, в небольшом тихом заливе. В ней сидели парень с девушкой. Посидев немного на берегу, они взяли горбовики и ушли в лес. Вернулись только к вечеру, развели костёр и стали устраиваться на ночлег.
За ужином мы с Николаем говорили о результатах нашей рыбалки и прошлой напряжённой ночи, как медведь отбивался от собак. Потом стали готовиться к отдыху. Николай лёг спать в лодке, а я разложил спальник на краю сухой протоки в зелёной траве, где не было камней. Тихую ночь, уже по осеннему прохладную, быстро накрыли густые сумерки. В такой заколдованной тишине я начинал засыпать, проваливаясь вместе с уставшим телом в обволакивающую дремоту.
Вдруг словно почудилось тихое буханье Янки. Я приподнял голову, прислушался, она продолжала тихо бухать. Сон как рукой сняло. Облокотившись на локоть, стал наблюдать за дальнейшими действиями собак.
Лежавшие рядом лайки, уже вдвоём с Углем, поднявшись с лёжек, продолжали бухать с уверенным беспокойством в сторону леса. Я по-прежнему лежал в спальнике, нащупал холодный металл ружья, вспомнил, что зарядил его вечером пулями. Теперь собаки, явно учуяв приближающийся запах зверя, залаяли уверенным злым голосом и через минуту кинулись в лес. Просто невероятно — медведь не унимался, переплыл Барчиху, вновь нагло припёрся к нам. Собаки на время остановили его на одном месте, судя по их лаю. Но лай вскоре стал стремительно приближаться к лагерю. Зверь явно бежал в нашу сторону.
Я выскочил из спальника как ошпаренный, схватил ружьё и побежал к лодкам, остановился у воды. Приготовил ружьё и стал вглядываться в лесную темноту. Отсвечивающий свет луны на пустынном берегу Витима ещё позволял различать в нескольких метрах движущуюся цель. В тот же миг, где лежал мой спальный мешок, возникла тёмная туша медведя. Он увидел меня, в одно мгновение вскинулся, встав на дыбы. Я выстрелил в него почти в упор. Невозможно было промахнуться с такого расстояния даже в темноте. На секунду ослепленный вспышкой выстрела, второй раз выстрелить не успел. Единственное, что в какую-то долю секунды успел заметить — опрокидывающегося в протоку зверя.
Теперь медведь из протоки никуда не уходил, хорошо было слышно его хриплое рычание на собак. Ломая сухие ветки кустарника, зверь топтался на одном месте, продолжая изрыгать громкие рыки. Собаки, чувствуя кровь раненого зверя и мою близкую поддержку, продолжали с ещё большей злобой лаять на ослабевающего зверя. Разрывная пуля «жекан» 16 калибра сделала своё дело, угодив зверю в грудь, нанеся ему смертельную рану.
Через час зверь перестал хрипеть и возиться в кустах, всё стихло. Собаки замолчали и вскоре прибежали ко мне — возбуждённые, разгорячённые, с шерстью, вымазанной в грязи. Они тяжело дышали, но в глазах ещё держался охотничий азарт. Они знали, что сделали своё дело.
Я сел в свою лодку, выпил полстакана водки, чтобы снять напряжение, и вскоре крепко уснул. Николай за всё время ночного происшествия так и не подал каких-либо признаков: ни шороха, ни движения.
Утром, взяв ружьё, я спустился в протоку. Собаки побежали вперёд меня к месту ночной схватки со зверем. Подбежали к медведю, ткнулись носами в его шерсть и сразу потеряли интерес к мёртвому зверю. Потом неторопливо отбежали в сторону, сели и стали выжидающе смотреть на меня.
Зверь был очень старым, сильно истощённым, с облезлой шерстью. В оскаленной раскрытой пасти торчали почерневшие, сломанные клыки. По всей видимости, медведь уже не мог добывать себе какую-либо живность, поскольку в это время весь молодняк у диких животных ещё с июня был «на ногах», а птица — «на крыле». Одной ягодой, как говорится, сыт не будешь. Скорее всего, он и выбрал нас, двуногих существ, которые живут на одном месте и никуда не убегают. Голод, и только голод, заставил старого зверя потерять страх перед человеком и пойти на такую крайность.
Вскоре ко мне подошли парень с девушкой, ёжась то ли от утренней свежести, то ли от пережитого стресса минувшей ночи. Озираясь по сторонам, парень посетовал об оставленных в лесу горбовиках с черникой. Сказал, что набрали их до половины, чтобы не таскать туда-сюда, оставили их на поляне с расчётом добрать ягоду на следующий день. Теперь они боятся идти туда, да и медведь наверняка съел их ягоду. Я успокоил их, сказал, что медведь убит и лежит в кустах, для верности махнул рукой в сторону ночной схватки. А насчёт ягоды не сомневайтесь, она должна быть вся целая, медведю было не до неё, он ночью отбивался от собак.
В их глазах и растерянных лицах появились искринки надежды и какой-то уверенности. Они сказали мне «спасибо», но к лодке пошли крадущейся походкой, вытягивая по-гусиному шеи, и смотрели с опаской в кусты, куда я показал рукой на убитого медведя. Немного постояли и побрели в лес. Я стоял и ждал их возвращения. Через некоторое время они выскочили из леса на берег с горбовиками на плечах. Быстрой трусцой подбежали к лодке, спешно забрались в неё, парень оттолкнулся от берега, завёл мотор и, быстро развернувшись, направил лодку в сторону посёлка.
Откинув полог лодки, я стал будить Николая. Он, как ни в чём не бывало, сказал, что хорошо выспался, отдохнул как никогда. Наконец прозвучал его вопрос: «Почему я ночью стрелял, опять приходил медведь?»
Увидев ружьё, прислонённое к панели у руля лодки, я всё понял и больше не стал развивать беседу. Николай приготовил его на случай, если медведь ночью полезет к лодке. Наверняка он всю ночь держал ухо востро, анализировал каждый шорох и слышал мой разговор с ребятами, только притворялся спящим. На душе остался неприятный осадок, я молчал о ночном происшествии, а Николай вовсе ни о чём не спрашивал. В тайге так бывает, мы пережили одну ночь, но видели её по-разному.
После завтрака я предложил собираться домой. Без суеты мы сложили вещи, уложили снасти, погрузили всё в лодки и отчалили от берега. Лайки устроились на носовой части наших лодок, сидели, чуть поводя ушами, будто ещё прислушивались к тайге, не желая с ней расставаться.
А «рыбацкий» сюрприз, с которым закончилась эпопея за тайменями, остался в моей памяти до сих пор, незабываемый на всю жизнь. Не как приключение из книжки, а как настоящая, суровая правда тайги.
ххх
В моей охотничьей практике так и не удалось добыть сытого, упитанного медведя. Почему-то «везло» на шатунов и истощённых старых зверей, будто сама тайга нарочно подсовывала их мне. Словно какая-то неведомая сила заставляла с каждым случаем испытывать судьбу, предлагая сдаться и по закону тайги отступить слабому.
Видеть упитанных медведей приходилось много раз. И на Камчатке, обожравшихся на дармовом лососе, и в сибирской тайге, жирующих на кедровом орехе. Но они, в силу своей сытости, не подпускали на выстрел, предпочитая избегать встречи с человеком. Трусовато, но ловко убегали, не смотря на вес, лоснясь гладкой шерстью и тряся округлыми окороками.
Но я нисколько не жалею об этом. Главное — наблюдал их в естественной среде, какими они есть, оставив в памяти на склоне лет незабываемые таёжные встречи, которые, к сожалению, больше не придётся увидеть...
Когда меня спрашивают, согласился бы пройти весь свой путь заново? Говорю откровенно: ничего не изменил бы в жизни, оставив всё как есть. Очень горжусь нашей необъятной страной, повидав её от Москвы до Дальнего Востока. В молодости побывал на берегах Татарского пролива, Тихого океана, в суровом северном крае Камчатки с не менее суровым Беринговым морем. Места такие, что не балуют ни погодой, ни лёгкой тропой.
Разве можно променять на что-либо другое ни с чем не сравнимые зелёно-голубые бескрайние просторы сибирской тайги, непокорные, могучие реки с крутыми берегами, сказочных скал. Я счастлив, что с этим прошёл весь жизненный путь, испытав его, прочувствовав душой и сердцем всю красоту природы нашей огромной страны!
Анатолий Горьков,
г. Иркутск, 2026 г.
